Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

День памяти священномученика протоиерея Евграфа Еварестова...

Завтра, 8 декабря, день памяти священномученика протоиерея Евграфа Еварестова, расстрелянного красноармейцами-латышами в 1919 году. В повести "Девушка в синем" именно он, протоиерей Евграф Еварестов, отпевал незабвенную Сонечку Овчинникову -

"Через день Соню Овчинникову отпевали в Воскресенском кафедральном соборе. Народу набилось столько, что внутреннего помещения собора оказалось недостаточно, на улицах и на подступах к церкви, везде, где только было можно, всюду стояли люди. Желающих поглазеть на пышное отпевание, какое заказал для племянницы купец второй гильдии Мокшанский Иван Александрович, пришло более трех тысяч. Богослужение вел настоятель собора, протоиерей Евграф Еварестов, чей голос хорошо был известен уфимским прихожанам. Все три часа, в течение которых шло отпевание, внимание слушающих было приковано к алтарю, откуда отец Евграф вел свою проповедь. Братья и сестры, говорил он, и голос его звенел, возносился вверх к церковному куполу, расширяясь и падая оттуда вниз солнечным дождем, сольемся вместе в едином порыве, будемте как дети, пусть ни у кого не останется душевных сомнений и терзаний, тайн друг перед другом, распахнем сердечные объятия, и души наши обретут смирение и покой и сверху на всех опустится Божия Любовь. А что может быть выше Любви? Только Бог, ибо Бог есть Любовь, а Любовь есть Бог. Только Любовь делает людей людьми и приближает людей к Богу. Помянем, братья и сестры, незабвенную Сонечку, ибо она любила и пострадала во имя любви! И кто говорит, что Соня умерла, она жива, она среди нас, имеющий глаза да увидит ее. Помолимся, братья и сестры, об очищении души своей, а душа Сонечкина чиста и она среди нас. Помолимся!
И все плакали, и невозможно было не плакать от таких простых и вдохновенных слов. А под куполом, там, где сияло, пробиваясь сквозь витражные оконца, июньское солнце, летала душа, смотрела на происходящее сверху и удивлялась, почему люди плачут, почему смерть так страшна для людей. Смерть - это всего лишь разлучение души с телом, придет время и душа поселится в новом, рожденном для нее теле и начнется новая жизнь и все повторится заново. Так что смерть освобождает место для рождения, значит, смерть – это рождение, а при рождении полагается радоваться. Но никто из людей не слышал, о чем пела душа. Никто, кроме отца Евграфа, который видел и чувствовал всё..".


https://www.proza.ru/2008/01/22/262

"Завещание помещицы" без купюр

Для любознательных - выкладываю 18-ую главу в авторской редакции. В книге она сокращена почти наполовину и подверглась наибольшей цензуре.


Глава XVIII. В “Ашхане” на Маркса. Неоконченный спор.

Тимерханов привёл Бекетова в “Ашхану”, кафе-столовую башкирской кухни, примостившуюся в боковой части здания “Башавтотранса” по улице Маркса.
- Ну вот, и пришли, - Тимерханов выбрал пустой столик у окна, сел сам и жестом пригласил сесть Бекетова. - Это то самое место, о котором я говорил. Ашхана, по-вашему, столовая. Сейчас будем кушать, хорошую еду будем кушать – куламу, кыстыбый, корот. Любишь корот, Иван Александрович?
- Не знаю, не пробовал, - ответил Бекетов.
- Попробуешь, обязательно попробуешь. Но если не понравится, тогда кумыс. От кумыса еще никто не умирал, - засмеялся довольный Тимерханов. – Официант, иди сюда, заказ буду делать.
Пока Тимерханов делал заказ, Бекетов осмотрелся. Кафе оказалось вполне приличным – приятная мебель, оригинальный интерьер (по стенам были выписаны девушки в национальных одеждах, сидящие жарким днём под плакучей ивой и пьющие чай из пиалы), остаётся надеяться, что и сама кухня будет на уровне.
Тем временем принесли куламу – наваристый бульон с большим куском баранины, блюдо с кыстыбыями, башкирскими лепёшками с мятой картошкой, обильно политыми растопленным сливочным маслом, пиалы с прохладным коротом и кумысом, несколько видов салатов и тарелку с хлебом. В последнюю очередь принесли графин с водкой.
- Ну что, Иван Александрович, будем здоровы, – Тимерханов разлил водку по стопкам, одну протянул Бекетову. – Пей, не стесняйся своего начальника, сегодня можно, сегодня ты мой гость, кунак.
- Я не стесняюсь, - вспыхнул Бекетов. - Скажите, для чего тесняюсь, - Бекетов посмотрел на Тимерханову. и в нмциональныз одежда, вы меня сюда пригласили? Зачем я вам понадобился?
Тимерханов потемнел. Но только на мгновение. Ибо в следующую минуту снова расплылся своей привычно-широкой улыбкой. Словно рыцарь, опустивший забрало.
- Ты ешь, ешь, говорить потом будешь. У нас не принято задавать лишних вопросов. Сначала гость должен хорошо поесть. Ешь, Иван Александрович.  
Шер-хан в своем амплуа – везде указывает, как и что делать. И сбежать-то ведь нельзя.
- Слушаю и повинуюсь, - отшутился Бекетов. – Тогда ваше здоровье, Шамиль Барыевич!
- Взаимно, Иван Александрович! Будем.
Некоторое время ели молча. Тимерханов довольно быстро опустошил блюдо с куламой, принялся за кыстыбыи. Бекетов, не привыкший к жирным бульонам, не смог осилить куламу до конца, и решил запить ее кумысом. И закашлялся. Слишком крепким оказался напиток.
- Вот это правильно, - сказал Тимерханов. – Жирную пищу полагается запивать кисломолочным продуктом – коротом или кумысом. Для желудка полезно. Еще по стопке, Иван Александрович?
- Не, с меня хватит, - отмахнулся Бекетов. – Я столько не ем. Всё очень вкусно, спасибо! 
- А я поем, перед долгим разговором надо подкрепиться. Еще парочку кыстыбыйчиков и шулай, - и Тимерханов озорно, по-мальчишески подмигнул Бекетову.
О каком разговоре твердит Шер-хан? Темнит начальник. Ну, и пусть его темнит. Бекетов посмотрел в окно. Удивительно, но он совсем не чувствовал беспокойства. 
- Как поживает ваша диссертация? – как бы, между прочим, вставил Тимерханов, не переставая есть.


Collapse )

В гостях у Познера. Королевство кривых зеркал.

     Вчера, следя за хоккейным матчем Белоруссия-Латвия, наткнулся на познеровскую программу, интервью с Захаром Прилепиным. Наткнулся, да там и остался. Уж больно любопытная передачка, всегда притягивала к себе мое  внимание, кто бы напротив Познера ни сидел. Прилепин же - фигура знаковая, особенно сейчас, после выхода в свет его новой книги "Обитель". И тем интереснее было наблюдать за возникшим противостоянием. Как ни старался ведущий вывести из себя допрашиваемого (а это задача из задач Познера), должен констатировать, что ничего у Познера не вышло. Захар держался спокойно, уверенно, с легкой улыбкой отвечая на каверзные вопросы. В общем-то, ничего нового Прилепин не сказал, просто повторил русских классиков, от Пушкина до Достоевского, проецируя их в современной исторической плоскости. Но в этом как раз и кроется закавыка.
     Познер: Россия - это пространство, заселенное искривленными душами (если верить "Дракону" Евгения Шварца, отрывок из которого Познер зачитал в прямом эфире). Прилепин: Россия - это великое пространство, населенное сильными и умными, всесторонне развитыми людьми. Познер: в России нет гражданского общества, люди не желают обустраивать свою жизнь, всюду апатия. Прилепин: происходящее в России наполняет смыслом мою жизнь. Познер: в России до сих пор не покаялись за совершенные Сталиным преступления. В отличие от Германии. Прилепин: ерунда, все это было сделано давно и на высшем государственном уровне.
Слушаешь и удивляешься, насколько разные точки у собеседников. Если Прилепин еще пытается как-то идти навстречу, примирить позиции, то Познер как змея, готов ужалить в любую минуту. Да, в России - величайшая культура, кстати, полностью европейская, а народец, народец-то каков? Рабы безмолвствующие. А все потому, что загублена либеральная идея, нет оппозиции, расплывается в язвительной улыбке Познер. Прилепин - дело не в либерализме, а в неудачных методах его внедрения в российскую жизнь, не поверил народ либералам. Да не так уж и хороши они, наши либералы. Познер - нет в России свободы. Прилепин - да не особенно она и нужна, эта демократическая свобода. Для русского человека важнее ощущение сопричастности к великим просторам, пространству, безмерной внутренней культуре, он жертвует малым ради сохранения чего-то большего, великого. Жертвенная любовь к родине - вот главная черта, основа души русского человека. Тут Познер взрывается - в Европе тоже такое есть! Есть, улыбается Прилепин, да не в таких масштабах. Ну, и так далее, и тому подобное...    
      В общем, поведение Познера заставило меня вспомнить старую киносказку, которая смотрел в детстве - "Королевство кривых зеркал". Очень уж был похож внешне Познер на Абажа. Впрочем, еще и на Нушрока, по кипящему вулкану ненависти к России. Ну, а по самолюбованию - вылитый Йагупоп.
     Вот такие заметки я вынес из просмотра ночной передачи. А Прилепин все больше и больше нравится. Нормальный современный русский человек.

Он родился артистом. Если угодно, художником — в самом широком смысле этого слова.

Сегодня (13 августа, в день левши, а я и есть левша) в газете "Республика Башкортостан" вышла статья уважаемого мной человека, ветерана уфимской журналистики Юрия Никифоровича Коваля, в которой он пишет -
"...Сергей был болезненным и впечатлительным ребенком и потому дворовым играм со сверстниками и проказам предпочитал книги о приключениях смелых и отважных людей. В своих фантазиях видел себя таким же отчаянным, находчивым и сильным. Из первых запомнившихся на всю жизнь обжигающих впечатлений — июльская гроза, настигшая его врасплох у старинного двухэтажного особняка, нечаянная встреча и попытка общения с глухонемым сверстником, фейерверк над Солдатским озером в детском парке имени Ивана Якутова...".
То есть, как вы догадались, Юрий Никифорович пишет о вашем покорном слуге. Дожил я, как говорится, до судного дня. Потому что журналист Коваль просто так ничего не пишет. В общем, читайте, а я пока погружусь в себя, подумаю немного. После такой статьи хочется побыть наедине.

«Я родился в Уфе, мне понятно её настроение…»

Вот те на! И деньги нашлись! (к вопросу замены уличных табличек)

Иду я как-то по улице 50 лет СССР (улице того, чего давно нет) и - глядь! - табличка новая висит, замысловатая, с указанием нового, ярко-советского названия и вместе старого, доброго имени этой же улицы (Полтавской). А сколько лет шумели городские витии о возвращении уфимским улицам первоначальных названий (и ваш покорный слуга был среди них, и не последний был!), сколько копий было сломано, - а глядишь! - все так легко обошлось! Вот ведь как. И деньги нашлись, и желание вмиг созрело. Выходит, просто достаточно доброй воли городских властей и все решилось само собой? А то ведь противники выступали - дорогое это дело возвратить прежние имена старым уфимским улицам, неподъемное. Ан нет- не дорогое и вполне подъемное, раз быстренько без всяких там советов с горожанами денежки нашлись. Значится, кочевряжились, выламывались. А сейчас вот перед всякими там ШОСами да БРИКСами решили историей тряхнуть. А то ведь не поверят, что уфинскому граду 400 с лишним лет, как есть не поверят. А если по-честному - наплевать башкирским властям на свободный уфимский народ. Что хотят, то и делают. Захотели - вот вам памятник поэту. Не захотели - нет памятника художнику. Вот такая у нас жисть. Веселая. Веселее некуда... 

Достоевский о братстве

Люблю я Достоевского. Всегда любил. Потому как в общем и целом он меня сформировал. Еще в 1973 году после просмотра пырьевских "Братьев Карамазовых" я бросился в достоевские чтения, как в омут и уже после этого взглянул на себя совсем другими глазами. Помимо его поистине великих романов очень люблю и ценю его "Дневник писателя". Сейчас же хочу предложить выдержку писателя из "зимних заметок" о братстве. Занимательная, доложу я вам, вещица. Ничего с той поры в мире не изменилось. Не верите? А прочтите, и надеюсь, все сами и поймете.

"Зимние заметки о летних впечатлениях".
Глава VI. Опыт о буржуа

Братство. Ну эта статья самая курьезная и,
надо признаться, до  cих  пор  составляет  главный  камень  преткновения  на
Западе. Западный человек толкует о братстве  как  о  великой  движущей  силе
человечества и не догадывается, что негде взять братства,  коли  его  нет  в
действительности. Что делать? Надо сделать братство во что бы ни  стало.  Но
оказывается, что сделать братства нельзя,  потому  что  оно  само  делается,
дается, в природе находится. А в природе французской, да и вообще  западной,
его в наличности не оказалось, а оказалось начало личное,  начало  особняка,
усиленного  самосохранения,   самопромышления,   самоопределения   в   своем
собственном Я, сопоставления этого Я всей природе и  всем  остальным  людям,
как самоправного отдельного начала, совершенно равного и равноценного  всему
тому, что есть  кроме  него.  Ну,  а  из  такого  самопоставления  не  могло
произойти братства. Почему? Потому что в братстве, в настоящем братстве,  не
отдельная личность, не Я, должна хлопотать а  праве  своей  равноценности  и
равновесности со всем остальным, а все-то это остальное должно бы было  само
прийти к этой требующей права личности, к этому отдельному Я,  и  само,  без
его просьбы должно бы было признать его равноценным и равноправным себе,  то
есть всему остальному, что есть на свете. Мало того, сама-то эта бунтующая и
требующая личность прежде всего должна  бы  была  все  свое  Я,  всего  себя
пожертвовать обществу и не только не требовать своего права,  но,  напротив,
отдать его обществу без всяких условий. Но западная личность не  привыкла  к
такому ходу дела: она требует с бою, она требует права, она хочет делиться -
ну и не выходит братства. Конечно, можно переродиться? Но  перерождение  это
совершается тысячелетиями, ибо подобные идеи должны сначала в кровь и  плоть
войти, чтобы стать действительностью. Что  ж,  скажете  вы  мне,  надо  быть
безличностью, чтоб быть счастливым? Разве в безличности спасение?  Напротив,
напротив, говорю я, не только не надо  быть  безличностью,  но  именно  надо
стать личностью, даже гораздо в высочайшей степени, чем та,  которая  теперь
определилась на Западе. Поймите меня: самовольное, совершенно сознательное и
никем не принужденное самопожертвование  всего  себя  в  пользу  всех  есть,
по-моему, признак  высочайшего  ее  могущества,  высочайшего  самообладания,
высочайшей свободы собственной воли.  Добровольно  положить  свой  живот  за
всех, пойти за всех на крест, на костер,  можно  только  сделать  при  самом
сильном развитии личности. Сильно  развитая  личность,  вполне  уверенная  в
своем праве быть личностью, уже не имеющая за себя никакого  страха,  ничего
не  может  сделать  другого  из  своей  личности,  то  есть  никакого  более
употребления, как отдать ее всю всем, чтоб и другие все были точно такими же
самоправными и счастливыми личностями. Это  закон  природы;  к  этому  тянет
нормально человека. Но тут есть один волосок, один самый тоненький  волосок,
но который если попадется под машину, то все  разом  треснет  и  разрушится.
Именно: беда иметь при этом случае хоть какой-нибудь самый малейший расчет в
пользу собственной выгоды. Например; я приношу  и  жертвую  всего  себя  для
всех; ну, вот и надобно, чтоб я жертвовал  себя  совсем,  окончательно,  без
мысли о выгоде, отнюдь не думая, что вот я пожертвую обществу всего  себя  и
за это само общество отдаст мне всего себя. Надо жертвовать именно так, чтоб
отдавать все и даже желать, чтоб тебе ничего не было выдано за это  обратно,
чтоб на тебя никто ни в чем не изубыточился. Как же это  сделать?  Ведь  это
все равно, что не вспоминать о белом медведе. Попробуйте задать себе задачу:
не вспоминать о белом медведе, и увидите, что он, проклятый, будет поминутно
припоминаться. Как же сделать? Сделать никак нельзя, а надо, чтоб  оно  само
собой сделалось, чтоб оно было в  натуре,  бессознательно  в  природе  всего
племени заключалось, одним словом: чтоб было братское, любящее начало - надо
любить. Надо, чтоб  самого  инстинктивно  тянуло  на  братство,  общину,  на
согласие, и тянуло, несмотря на все вековые  страдания  нации,  несмотря  на
варварскую грубость и невежество, укоренившиеся в нации, несмотря на вековое
рабство, на нашествия  иноплеменников,  -  одним  словом,  чтоб  потребность
братской общины была в натуре человека, чтоб он с тем и родился  или  усвоил
себе такую привычку искони веков. В чем состояло бы  это  братство,  если  б
переложить его на разумный, сознательный язык? В том, чтоб каждая  отдельная
личность сама, безо всякого принуждения, безо всякой выгоды для себя сказала
бы обществу: "Мы крепки только все вместе, возьмите же меня всего, если  вам
во мне надобность, не думайте обо мне, издавая свои  законы,  не  заботьтесь
нисколько, я все свои права вам отдаю, и, пожалуйста, располагайте мною. Это
высшее счастье мое - вам всем  пожертвовать  и  чтоб  вам  за  это  не  было
никакого ущерба.  Уничтожусь,  сольюсь  с  полным  безразличием,  только  бы
ваше-то братство  процветало  и  осталось".  А  братство,  напротив,  должно
сказать: "Ты слишком много даешь нам. То, что ты даешь нам, мы не вправе  не
принять от тебя, ибо ты сам говоришь, что в этом все твое счастье; но что же
делать, когда у нас беспрестанно болит сердце и за твое счастие.  Возьми  же
все и от нас. Мы всеми силами будем стараться поминутно, чтоб  у  тебя  было
как можно больше личной свободы, как можно  больше  самопроявления.  Никаких
врагов, ни людей, ни природы теперь  не  бойся.  Мы  все  за  тебя,  мы  все
гарантируем тебе безопасность, мы неусыпно о тебе стараемся, потому  что  мы
братья, мы все твои братья, а нас много и мы сильны; будь же вполне  спокоен
и бодр, ничего не бойся и надейся на нас".
     После этого, разумеется, уж нечего делиться,  тут  уж  все  само  собою
разделится. Любите друг друга, и все сие вам приложится.

"Сталинград" глазами немцев

Только что по телеканалу XXI посмотрел фильм "Сталинград" (Германия, 1993). Про название узнал, когда досмотрел фильм полностью. С первой минуты (а я начал смотреть не с самого начала, а с того момента, когда группа немецких солдат (для меня - чужие) осаждала дом, где засели советские войска (то есть наши). Однако создатели эпопеи рассудили иначе - для них немцы - свои, а русские, разумеется , чужие. Естественно, что всякое государство стремится оправдать собственный народ, каков плох он ни был. Но в фильме "Сталинград" все возможные и невозможные грани были пройдены! Первое - совершенно непонятно, кто завоеватель, а кто защищает родную землю. Настолько жалки и беспомощны, а равно гуманны и интеллигентны  немцы, в общем-то воры и бандиты, решившиеся топтать чужую землю и убивать чужой народ. Об этом ни слова - ни авторы фильма зрителям, ни сами немцы между собой. Понятно, что старшие офицеры показаны злодеями, но разве простые немцы не знали, куда и зачем они идут? Или же их ведут. Но ведь не настолько же они бараны, чтобы об этом не знать! Очевидная неправда. Дальше - неужто немцы были так повсеместно милосердны к русским женщинам и детям? При таком отношении разве могли они уничтожить миллионы простых русских людей, выжечь нашу землю и угнать наших мирных (не воевавших в регулярных советских войсках) людей в рабство, в Германию? Вторая очевидная неправда. Далее, меня чрезвычайно возмутил эпизод, когда советские танки атакуют немецкие позиции. Складывается устойчивое впечатление, будто это русские напали на бедных мирных немцев, вынужденных защищаться. Русские бездарно атакуют, немцы героически защищаются. Кажется, этого и хотели достичь создатели фильма - обесценить нашу Победу. На деле получилось обратное - это как надо ненавидеть собственный народ (я имею в виду немецкий народ), чтобы показать их нравственное падение и при этом полностью лишить его сознания, совести, простого человеческого покаяния. Немцы показаны животными - их гонят на бойню, а они как стадо быков даже не понимают что с ними происходит. Ни одного вопроса, обращенного к себе как к личности. И это потомки Баха и Гёте? Словом, фильм поначалу меня возмутил,  потом мне стало жалко этих людей, а в итоге я понял, что они, немцы, ничего не поняли, что с ними на самом деле произошло. Время это еще не наступило. Советую всем посмотреть фильм "Сталинград", чтобы преисполниться гордостью за наших дедов и отцов, сумевших переломить германскую военную машину до такой степени, что она превратились в ржавую испорченную свалку.

Мамин день

Сегодня, 20 ноября 2012 года, исполнилось 23 года, как наш мир, бренный и печальный, покинула моя мама, Нина Алексеевна Овчинникова-Круль. Это случилось в понедельник,в 9 вечера. Как сейчас помню этот день, зазвонил телефон, трубку снял старший брат и горестное известие пронзило меня насквозь. Все, что поддерживает нас в этом мире - это память и моя новелла - дань любви маме. Все, что могу...


Мама2

"Все васильки, васильки, сколько мелькает их в поле..."

 Нет на свете людей, которые бы в той или иной степени не были виноваты перед своими родителями, предшественниками, давшими нам право на жизнь. Это дарованное свыше право вселяет надежду и ожиданием счастья переполняет душу, теряя голову, мы проваливаемся в самую глубь лабиринта невзгод и прегрешений в погоне за призрачным благополучием, забывая обо всем и обманывая себя и своих близких.

Я - один из тех, чья вина перед матерью тяжела и неизгладима. Вспоминаю ее лицо, задумчивое и строгое, печальное, которое сразу преображалось, стоит только на нее взглянуть, украшаясь доброй и застенчиво-милой улыбкой. Создавалось впечатление, что она совсем не умеет сердиться, настолько мягкий и уступчивый был у нее характер. Нам с братом жилось привольно и легко, мама ходила за нами до третьего класса, как за малолетними детьми, кутая в ватные одеяла, борясь со сквозняками и бесконечными простудами, отпаивала малиновым вареньем и душицей, и терпеливо перетаскивала нас на себе каждую субботу после купанья, опуская в теплую, нагретую постель. После переезда мы жили на первом этаже, пол был холодным и мама, как могла, берегла наше здоровье. Будучи впечатлительным и слабым мальчиком, я большую часть времени просиживал дома, общаясь чаще с книгами, чем с приятелями и моим кумиром был отец, работавший художником. Мама оставалась как бы в тени. - "Слова из тебя не вытянешь, дядя Стася родимый," - отшучивалась она в ответ на мое угрюмое молчанье, когда я приходил из школы и неохотно делился с ней новостями. Я сильно картавил, с трудом давались мне шипящие звуки, и мою сбивчивую и невнятную речь мало кто мог разобрать. Над этим изъяном все смеялись, особенно усердствовали дворовые мальчишки, дома от насмешек спрятаться было некуда и я отмалчивался, избегая длительных расспросов. Мама жалела меня, защищала от нападок неуемной ребятни и постепенно ко мне прилепилось прозвище - "маменькин сынок".

Сколько помню, мама все время что-то делала - стирала, гладила, шила, готовила, убиралась по дому и беспрерывно штопала старые носки и чулки. Их была у нас целая груда, два больших выдвижных ящика старинного шифоньера были заполнены доверху изношенным тряпьем. Откуда что бралось?! По долгим зимним вечерам, когда телевизоры были большой редкостью и все собирались возле репродуктора послушать радиопостановку или концерт легкой музыки, мама как-то незаметно, с улыбкой, при свете настольной лампы, починяла прохудившиеся носки. А они все рвались и рвались, протираясь в новом, неожиданном месте, и мама, вздохнув, - "На вас не напасешься," - принималась за повторную работу.


Collapse )